ПАВЕЛ В. ФЛОРЕНСКИЙ | О ДЕТСТВЕ, ОТРОЧЕСТВЕ И ЮНОСТИ, КОГДА МЫ БЫЛИ РЯДОМ
Вступление
Сочетание имён: священник Александр Мень и внук священника Павла Флоренского. Оба тайно православные с детства, часть внутренней жизни обоих соприкасалась с тайной, связанной с беспокойством и страхом не за себя (в детстве мы храбрые), а за близких. Этим страхом была наполнена моя церковность, скрытая от внешнего мира, сокровенная. Но ведь отречься-то нельзя, если прямо спросят. Полон страха был мой отец: он находился в квартире вместе с дедом, когда того навсегда увели из дома. Хотя его второй сын Кирилл, навечно оставшийся на обратной стороне Луны в виде имени кратера, в 1943 году в Сталинграде отказался вступать в партию, сказав: «У меня религиозные предрассудки». И дошел до Берлина. Но мне передался страх отца. И за себя, и за семью, и за бесценные рукописи деда, которые хранились вместе с рукописями В.В. Розанова среди хлама в чулане, но которые в любой момент могли быть конфискованы. Таким образом моя внутренняя жизнь была полна почти генетического страха: внук репрессированного врага народа, священника, да ещё и дворянина в придачу. Осталось это надолго.
Иное дело юность Алика Василевского. И именно так был известен Александр Мень до своего совершеннолетия. В нем была осторожность члена подпольной катакомбной общины. Напомню, что в возрасте шести месяцев Александр был тайно крещён вместе с матерью в Загорске священником Катакомбной церкви архимандритом Серафимом (Битюковым). «Катакомбники» были люди герметичные, беспредельно осторожные, хотя лично ничего не боялись и были готовы к подвигу за веру, за Христа. Без страха и колебаний. Оба мы с самого раннего детства были воцерковлены. Только он был членом подпольной общины, а я – внук священника, «врага народа». Ещё не ушли в прошлое воспоминания старших о внезапном ночном стуке в дверь. Ещё не было забыто «дело врачей» и кампания против «космополитов». Ещё оставался страх. Только в отличие от Александра у меня не было «запасного аэродрома», а у него был «пятый пункт», дававший возможность рассчитывать на закордонную помощь и возможность в трудный час укрыться на «исторической родине», в Земле обетованной. У меня «запасной земли» не было, но обет был – послужить памяти деда, расстрелянного в 1937 году священника Павла Флоренского. Так что у нас обоих была тайна. У него – «катакомбы», а у меня – сохранение и подготовка к печати трудов деда. В отрочестве и юности наши пути не пересеклись, хотя были параллельны, у нас были общие учителя и друзья. Но в те годы мы так и не встретились, и вряд ли, встретившись, раскрылись бы друг другу, связанные тайной. Да и опасен был бы этот контакт. Кроме того, думаю, что священник Александр Мень со своей популярностью мог невольно играть роль «подсадной утки» на охоте, на голос которой слетаются селезни. Ведь среди его прихожан было много тех, кого называли диссидентами, и кто жестоко поплатился за свои убеждения и деятельность. Впрочем, возможно, что человек из органов засмеётся «Да кому Вы нужны! Нам всё было и так известно». Тем не менее, мы оба надеялись, что готовим царственное воцерковление страны, которая была оплотом атеизма.
Я глубоко чту труды Александра Меня, его мысли по поводу работ моего деда. Но мы встретились лишь однажды на богословской конференции в Евангелической академии в Тутцинге, под Мюнхеном. Совсем недавно я обнаружил ещё одну тайную, ушедшую в глубины памяти параллель в нашем духовном становлении.
В юности у меня был духовник Сергий Александрович Голубцов (1906 -1982), второй сын профессора МДА А.П. Голубцова, коллеги деда моего П.А. Флоренского. Реставратор, иконописец, отбывший ссылку в Няндоме (1930- 1933), прошедший Великую Отечественную войну, принявший постриг лаврский монах (1950), в 1950-1960 годах - архиепископ Новгородский и Старорусский. Я регулярно ходил к нему в келию в Троице-Сергиевой лавре, а потом ездил в Новгород. Его старший брат – протоиерей Николай Голубцов (1900 - 1963) был очень почитаемый в Москве священник, славившийся коллективными исповедями в храме Ризоположения Господня на Донской улице и в Малом соборе Донского монастыря. Он крестил дочь Сталина Светлану Аллилуеву и её детей Иосифа и Екатерину, был духовником Даниила Андреева. Крестил А.Д. Синявского(Абраам Терц), который привёл Александра Меня к отцу Николаю, который до своей кончины в 1963 году был духовником и наставником священника Александра Меня. Иногда говорят, что духовные дети одного пастыря становятся как бы духовными братьями. Так что же получается? Тогда мы с о. Александром – двоюродные духовные братья?
ЛЕСНЫЕ ДЕТИ - ВЕЧНО ЮНЫЕ НАТУРАЛИСТЫ
Священник Александр Мень… Когда звучит это имя, следует попытаться перенестись в вечность. А я переношусь в наше общее прошлое. В наши такие похожие – параллельные - детство и юность, период жизни, которую обходят стороной многие биографы отца Александра. Теперь забывается, что Александр Мень был в юности, а потом по первому образованию настоящим натуралистом, учился на охотоведа. И я перенесу читателя в наши (а мы погодки) детство и юность, когда деревья были большими, а город маленький. Москва заканчивалась где-то в районе Таганки. Дальше был посад, деревня, частные дома, огороды, где жили «короли укропа и редиски». Ещё был Птичий рынок, куда мы ходили пешком за кормом для рыбок и хомяков. Мы были самыми счастливыми детьми на свете. Позже у нас даже был такой чуть ироничный тост, пародирующий слова плаката, где «отец народов» и бурятская девочка Геля Маркизова с лозунгом «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Наш тост– абсолютно искренний: «За наше счастливое детство!» Детство наше – это московский зоопарк, КЮБЗ (Кружок юных биологов зоопарка), выезды, экспедиции, наблюдения за животными зоопарка, ночные дежурства на Пресне под рыканье тигров и вой волков. И наши учителя Петр Александрович Мантейфель и Петр Петрович Смолин - ППС.
Вот на этих тропах снова запараллелились наши пути с Александром Менем, в те времена, когда он был ещё Аликом Василевским. Правда, я был в КЮБЗе, а он в другом детском биологическом кружке, созданном П.П. Смолиным – ВООПе. Два кружка и соперничали, и сотрудничали, и состязались. Почему мы пришли в эти кружки? Сначала процитирую слова Александра Меня из его книги «О себе…»: «Занятия естествознанием (начавшиеся очень рано) воспринимались мной как приобщение к тайнам Божиим, к реальности Его замыслов. Изучая препараты или наблюдая в микроскоп жизнь инфузорий, я как бы присутствовал при некой мистерии. Это осталось навсегда». Всё так, но мне иногда думается, что пришли мы и за свободой. Нигде до этого – ни в школе, ни в семье – мы не чувствовали себя такими свободными. Среди соратников, товарищей, равные среди равных. А ещё мы пришли сюда в головокружительный мир знаний. О Земле, о лесе, о море, о Человеке, о космосе. Тут высшей доблестью была эрудиция, «уважуха» была умным, начитанным, образованным. Причём, не только в биологии, а во всех областях: литературе, истории, искусстве. И ещё доблестью был литературный талант. Все мы писали стихи. Как могли. Многие писали песни, и их, эти песни, поют сейчас геологи, зоологи, археологи, туристы – все, кому дóроги дороги, кому дым костра создаёт уют, кто побратался с ветром и солнцем, словом, к тому, о чём и говорят наши походные песни.
Прежде необходимо сказать о наших учителях, руководителях и «отцах основателях». Это Пётр Александрович Мантейфель, дядя Петя, как мы его называли, и Пётр Петрович Смолин, короче - ППС. Это были талантливые натуралисты и гениальные педагоги, делавшие из маленьких бродяжек и хулиганов исследователей, а позже – докторов наук и академиков. Почти вся советская биология – это наши, бывшие зоопарковские и вооповские сорванцы. Места не хватит перечислять громкие имена, прославившие нашу, да и мировую науку.
КЮБЗ был основан век назад, в 1924 году, и его первым руководителем был П.А. Мантейфель, затем кружком руководил П.П. Смолин. Но так случилось, что в 1950 году ППС из КЮБЗа ушёл и основал новый юннатский кружок при Всероссийском обществе охраны природы, а кружок до сих пор так и называется – ВООП. Созданные юннатские объединения были сообщающимися сосудами, где перетекали один в другой неугомонные ребятишки, любовь к природе и традиции натуралистов. Важным в кружках были и есть самоорганизация внутри сообщества единомышленников, преемственность поколений и обретение навыков полевой жизни под кличем «Природа, полевое братство – вот истинное богатство».
Кружки были демократичны в самом современном смысле слова, у нас, в КЮБЗ, было общее собрание и бюро. В ВООП – их аналоги, «большой диван» и «малый диван», шумно решавшие важные вопросы жизни сообщества. У нас, в КЮБЗ, был свой дом – зоопарк, у них, в ВООП всегда рядом был он, Учитель, терпеливый, мудрый, заботливый Пётр Петрович Смолин
Только единожды ППС был суров и непримирим. Среди юннатов ВООП появился новый мальчик – Алик Василевский. Красив, умен, талантлив, доброжелателен и всегда улыбчивый. Он стал кумиром ребят. Однажды стало известно, что Алик создал некую секцию в кружке – «Общество веселых амениамонов». Вот как вспоминает о них вооповец, ныне доктор биологических наук Ю.С. Равкин: «Кроме биологии, они увлеклись и призывали нас интересоваться музыкой, литературой, танцами. Мы же все были натуралистами-фанатиками и с гневом отвергли это разумное, в общем-то, предложение. Да и, конечно, юннатский кружок не место для танцев, хотя сами они, так же, как и остальное, вещи нужные и полезные. Дело еще в том, что времена были суровые. Еще был жив "отец народов" и любое объединение числом больше трех тщательно отслеживалось "компетентными органами" и иногда использовалось ими для обоснования своей нужности и бдительности. Петр Петрович в свое время пережил разгон КЮБЗа, когда многих кружковцев на всякий случай посадили, как это было принято в те годы. И он, естественно, боялся за нас и за кружок, поэтому позволил реализоваться нашей юношеской нетерпимости». Алик Василевский был исключен из кружка и «малым» и «большим диваном». Тут важно добавить, что Алик страстно интересовался историей. Его увлечением был Древний Египет, а его наставником в этой области был Б.А. Васильев, преподаватель МГУ, читавший лекции по истории Древнего Египта и Вавилона, а также, что стало известно позже, создавший в 1946 году домашний религиозно-философский кружок и религиозную школу для детей в Москве. Так вот, если расшифровать название общества амениамонов, которое хотел создать Алик в лоне кружка ВООП, то получится: А.Мень и Амон, древнеегипетский бог Солнца. Сочетание имён юноше нравилось ещё потому, что на древних языках «Амень» означает «Истинно так», «Путь к истине». А он знал, что это будет и его именем, и его путём к Истине.
Алик ушел из кружка, но не перестал любить практическую полевую зоологию, природу, лес. «В лес или в палеонтологический музей я ходил, словно в храм,» - вспоминал он в книге «О себе…». И это было продолжением богослужения, ибо «катакомбники» часто молились скрытно, потаённо, в лесу, а маленький Алик на богослужениях был алтарником. И вот эти творения Божьи – лес, птиц, зверей - он не только изучал, но и рисовал, как запечатлевают лики Божьих угодников на иконах. Рисунки и наброски животных он делал в Зоопарке, Зоологическом музее МГУ и Дарвиновском музее. Тут трудился художник-анималист Василий Алексеевич Ватагин, которого считают родоначальником отечественной анималистики. Вот как вспоминает об этом Александр Мень: «Впервые мы с ним встретились в 1950 году (привела меня к нему сестра академика Баландина). Меня поразила сначала его скромная внешность: сухонький старичок с редкой бородкой, с дребезжащим голоском, в тюбетейке (было в нем что-то от Рериха).
Это казалось контрастом с той первобытной мощью, которая жила в его творениях. Я стал еженедельно ходить к нему на уроки. Он писал картины в Зоологическом музее на [улице] Герцена. С жадностью следил я за самим процессом его работы. Это дало мне больше, чем любые слова и книги». Спустя годы Василий Алексеевич задал своему бывшему ученику, священнику и богослову, неожиданный вопрос: «А что с этим (его произведениями) будет в Царстве Божием?» - «Все прекрасное, созданное человеком, причастно духу и в каком-то смысле приобщено бессмертию», - был ответ. Рисунки животных Алика Василевского можно найти в некоторых изданиях, увидеть на выставках, они хранятся в семейных архивах его друзей.
ПУШМЕХ. БАЛАШИХА (1953-1955).
КЮБЗзята и ВООПята после окончания школы шли поступать на биофак МГУ, а кто послабее - в Балашиху в Московский пушно-меховой институт (МПМИ) на охотоведческий факультет, где конкурс был поменьше. Кстати, вспомнил забавное. Когда Институт открывали, стянули ткань с доски с названием, все ахнули, на доске было начертано: «Пушечно-меховой институт». У Алика было неважно с физикой, и он пошел в МПМИ. Нужных баллов при поступлении набрать не удалось, и он учился сначала заочно, а позже был переведён на очное отделение. В Пушмехе Алик, теперь уже Александр Мень, взявший при получении паспорта не фамилию бабушки, а отцовскую фамилию, стал любимцем всех студентов, заводилой, бардом.
Эту часть очерка - о студенчестве Алика Меня, я перескажу по рассказам наших общих с ним друзей, как и я, вечно юных биологов-кюбзовцев, учившихся вместе с ним в институте, в том числе по очеркам-воспоминаниям Толика Четверикова (на фотографии он крайний слева), и Вали Бибиковой (Габузовой). На охотфаке Пушмеха студенты получали очень разностороннее образование. Среди преподавателей тут были П.А. Мантейфель, да и сам ППС, наставники московских юннатов.
|
Алик с юности был смутьян, а в науке — парадоксалист. В институте помимо занятий, работали и кружки. И вот на одном из заседаний зоологического кружка с докладом выступил первокурсник-заочник Алик Мень. Он говорил о роли руки в развитии и становлении человека. Преподаватели обомлели: Алик развивал свою собственную теорию, которая была почти пародией на статью Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Преподаватели попробовали поспорить. Я сам, как преподаватель, думаю, что со стороны моих коллег это была «игра в поддавки», и своими возражениями они лишь пытались оживить дискуссию. Но однокашники Алика считали по-иному: «И вдруг выяснилось, что спорить трудно, - вспоминает один из его однокурсников. - Алик уже много знал и доказывал все так убедительно, что было невозможно не согласиться. В 18 лет мы ничего этого не знали, но когда свой брат "кладет на лопатки” преподавателей... Восторг!». |
|
Вскоре после этого диспута, а было это в 1954 году, студенты-охотоведы ехали в электричке в Балашиху, в Институт, на сдачу экзамена по дарвинизму. Алик под гитару пропел им свою песенку на мотив популярного тогда танго Константина Листова «Если любишь – найди». Это знаменитая теперь в среде экспедиционщиков и туристов песенка «Вспомним мезозойскую культуру, у костра сидели мы вдвоем…» Так что известно и время, и место ее рождения, да и автор. В песне были слова: «Ты была уже не обезьяна, но, увы, ещё не человек…» Вот так, в шутливой форме продолжилась та памятная дискуссия об энгельсовской теории происхождения человека. Еще ему, автору, приписывают гимн Пушно-мехового института: «Нам ли бояться холода и вешать нос в тяжелую минуту. Все мы – друзья-биологи, мы гаврики Пушного института…».
Жизнь студентов была насыщена и прекрасна. Лекции, походы в лес, охота, заповедники, музеи, песни у костра. Ребята играли в футбол, ходили в театр, кино, на выставки. Огромным событием было открытие выставки картин Дрезденской галереи, вывезенных из Германии и отреставрированных в Музее изобразительных искусств имени Пушкина. Чтобы увидеть Сикстинскую мадонну Рафаэля студенты ночами, подменяя друг друга, стояли в очереди на Волхонке.
После первого курса будущие охотоведы решили податься в Приокско-Террасный заповедник: надо было подработать кому на ружье, кому на фотоаппарат, кому на ботинки. Жили на кордоне, варили на костре картошку, плавали на лодке за Оку, чтобы купить то, что было в сельмаге тех лет: консервы с крабами, печенью трески в масле и хлеб. Одежда была незатейлива: тенниска, сатиновые штаны, видавшие виды кеды, рюкзачки. У Алика была ещё летняя шляпа и полевая дерматиновая сумка-планшет на длинном ремне - такие в ту пору носили военные. Он даже спал, не снимая её. Там были книги и тетрадь, куда он всё время что-то записывал. Алик отлично играл на семиструнной гитаре, у него был мощный бархатистый голос и поэтический талант. Кроме того, он прекрасно рисовал и выпуск стенгазет и бюллетеней охотфака без его участия был немыслим. Но вскоре грянул гром…
В 1954 году Хрущев заявил, что науку на асфальте не делают, и охотоведческое отделение перевели в Иркутский сельхозинститут. Туда и отправилась «гаврики» Пушмеха, блистательный курс студентов-охотоведов, среди которых были известные в будущем ученые и охотоведы Дмитрий Житинев, Валентина Бибикова, Анатолий Четвериков, да и сам Александр Мень. Там в Иркутске, по преданию, Алик Мень сочинил гимн охотоведов, на мотив «Гоп со смыком», где есть такие слова: «Ремеслом избрал охоту, исходил леса-болота и болота сохнут без меня…» Есть много вариантов гимна – охотфака иркутского, кировского, вариант вооповский, и кюбзовский со словами: «Нам ППС не папа и не мама, мы ему об этом скажем прямо. Воспитал нас дядя Петя, нам плевать на все на свете, потому что мы лесные дети».
Иркутск (1955-1958)
Иркутск встретил их старинным зданием института, на фронтоне которого сквозь побелку проступала надпись: «Сиропитательный дом госпожи Медведевой». Это стало предметом шуток, хотя сиротами они себя не чувствовали, ведь впереди было «поле»: тайга, Байкал, соболя. Но прежде, как было принято тогда, их бросили «на картошку» в колхоз. Студентов поселили в каком-то сарае под названием «клуб», где были только нары с соломой и стол. Работали на полях в три смены. Правда, с харчами было туговато. Еду добывали сами. Ведь вокруг были золотые сентябрьские сопки, великолепная охота, а тетерева и дикие утки иногда разбавлялись – что греха таить - домашними гусями, опрометчиво забредшими далеко от деревни. Тут, на сибирском просторе, парни слегка одичали. Алик Мень вместе со всеми отрастил бороду. В телогрейке, с полевой сумкой и при бороде он был весьма импозантен. От всей этой оравы парней он отличался лишь тем, что если не работал на «закрома» и не спал, то читал и писал.
Через месяц студенты вернулись в Иркутск. Большинство поселилось в общежитии. Мень снял комнату. Затем к нему перебрался и Глеб Якунин, который учился курсом старше и тоже приехал в Иркутск. Первую же сессию московские охотоведы сдали почти только на 4 и 5. В институте это почему-то не понравилось, началось противостояние «столичных гавриков» и местных, провинциальных преподавателей. К тому же столичные приняли за моду «доводить» преподавателей. Они развлекались, задавая им сложные или просто идиотские вопросы и смотрели что из этого получится. Обычно вперед выдвигали Меня, который , например, спрашивал: а существует ли черт? Преподаватель лез на стенку, что-то доказывал, объяснял, запутывался, а поняв, что насмехаются, впадал в гнев. Особенно доставалось преподавателю политэкономии. Задиристых студентов лично я люблю. Забияка вызывает «препа» на дуэль, и тут в споре, в парадоксе, рождается истина. Но тут дуэль казалась неравной - между провинциальным преподавателем и студентом-москвичом, который не только много занимался самообразованием, но и повидал блистательных учителей, живя в столице. Политэконома «довели» и он затаил обиду. К концу года кафедра политэкономии стала врагом «московских».
Надо сказать, что в Иркутске к приезжим москвичам было повышенное внимание. Первая «ласточка» из КГБ появилась в конце учебного года. То одного, то другого студента стали вызывать в деканат, и безликие молодые люди наедине со студентом пытались разведать обстановку на факультете. Об этих разговорах все помалкивали, но, как потом выяснилось, дружно заявляли, что понятия ни о чем не имеют. Толик Четвериков был наиболее решительным и дерзким: он сказал, что если и узнает что, то уж им-то не скажет! Валя Бибикова сделала вид, что не понимает о чём речь, но заверила, что если обнаружит на охотфаке шпиона, то, как комсомолка, сразу его задержит. От Валентины тоже отстали.
Только позже студентам стало известно, что Алик Мень – человек верующий и связан с церковью серьезнее, нежели обычный прихожанин. Реакция была единодушной: это его личное дело, его выбор, а он всё равно свой, наш. И Александр перестал скрывать от товарищей свои убеждения. Но он был достаточно осторожен, не проповедовал, не навязывал другим свои взгляды. Кое-кто из журналистов утверждает, что весь охотфак вместе с преподавателями стройными рядами пошел за Менем в церковь. Это не так. Каждый остался при своих убеждениях. В церковь с охотфака пошел только Глеб Якунин, который снимал вместе с А. Менем комнату.
И тут к месту сказать несколько слов и о нём, Глебе Якунине, который был тенью, подражателем Александра Меня, стремясь, направить на себя лучи его харизмы. Такая вот пара, где один – умён, талантлив, красив, устремлён к благу и свету, а другой – к славе, известности, успеху. В Иркутске он как бы толкал под руку Алика Меня, подвигая того на конфронтацию с преподавателями, при этом оставаясь за его спиной, а позже, уже в Москве, снова скрываясь за ореолом блистательного Меня и ведя свои вовсе уже не церковные интриги. Глеб Якунин - четырежды лишённый сана и даже преданный анафеме. Он был избран в Государственную думу и прославился тут дракой 9 сентября 1995 года с другим депутатом. Позже святейший патриарх Алексий II даже запретил выдвигать служителям церкви свои кандидатуры на выборах в госорганы. Глеб Якунин немало содействовал расколу Православной церкви на Украине, повлекшему череду трагических событий и даже кровопролитий.
Когда охотоведы учились на четвертом курсе на Иркутскую пушно-меховую базу приехала группа студенток-практиканток товароведческого факультета бывшего МПМИ, в том числе и Наташа, невеста Александра. Они обвенчались, и Наташа стала преданной женой, матерью двух детей и матушкой Наталией для прихожан храмов, где служил отец Александр. Это была удивительно красивая пара.
Во время учёбы Алика Меня был эпизод, который мне кажется важным для понимания его образа, и я приведу его так, как писал об этом мой друг Толик Четвериков.
«После четвертого курса были военные лагеря в Бурятии под Улан-Удэ в танковой бригаде. Всем выдали военную форму, но портянки каждый имел свои. У Алика ими служили вафельные полотенца, что вскрылось при очередной инспекционной проверке. Александру одному разрешили не сбривать бороду, так как она росла "со свистом", и он постоянно выглядел небритым. В столовую и баню мы всегда ходили с песнями. Однажды, плотно отобедав, мы не особенно звонко пели в строю. Старшина решил проучить нас. Перед этим прошел редкий в это время года дождик и на дорогах образовались лужи. Суровый старшина приказал запевать, но запели только несколько человек в строю. Тогда было приказано: "Бегом, марш! Стой! Ложись!" Все обежали лужу, но Алик не сворачивал и при сигнале "Ложись!" плюхнулся в лужу. Больше старшина не пытался становиться против большинства, и вскоре мы стали друзьями. Он стал всегда защищать нас перед старшими офицерами. Службу Алик нес исправно, стрелял из всех видов стрелкового оружия хорошо, но броски у него не получались. Учебная граната далее полутора-двух метров у него не летела. Капитан не верил этому и заявил, что боевую-то он бросит далеко. Дошло дело и до боевых гранат. Когда Меню вручили гранату, он вежливо спросил маленького капитана: "Вы действительно хотите, чтобы я ее бросил?" — "Бросай!" Александр вырвал чеку и аккуратно положил гранату на край бруствера. Маленький капитан не растерялся и сбил с ног могучего Меня, закрыв его своим телом. Мы все лежали на дне окопа. Взрыв не принес никому вреда, но изрядно всем засыпал песку за воротники. Больше Алику гранат не давали, даже во время учебных боев и марша на сорок километров в расположение "противника". Вместе со мною Александра отправляли в разведку. Мень, как и все, дал военную присягу».
Приближался срок защиты дипломов и госэкзаменов. Охотфак и его лидер Александр Мень были ректорату Института как кость в горле. Компетентным органам не удалось набрать материала для нужных демаршей. Надавили на деканат. Завалить Меня на экзаменах преподаватели охотфака отказались. Тогда попробовали «провалить» на экзамене по военной подготовке, но получили мрачный ответ полковника: «Получит то, что заслуживает». И этот номер не прошел. Взялась та самая кафедра политэкономии, где работал преподаватель, кого «доводили» своими вопросами охотоведы во главе с Аликом Менем. А дальше - со слов бывших студентов. Начался экзамен. Алик спокойно ответил по билету. И тут ему задали вопрос о его убеждениях. Он честно и открыто изложил свою точку зрения. Поставили три. Алик спросил: «Три за знания или за убеждения?» - «За убеждения». - «А я думал это экзамен знаний». И тут взорвались студенты. Толпой пошли скандалить в ректорат. Удивительные дела: ректор смирился, разрешил пересдать, но на экзамен явилась целая комиссия, включая представителей райкома. Валили всем дружным коллективом - ничего не получилось. Мень знал первоисточники, изучив, в отличие от них, не только Маркса, Энгельса и Ленина, но и Гегеля, Мальтуса, Вейсмана и многих других. По мнению студентов члены комиссии выглядели полными дураками. Но Меню снова поставили три. А значит допускали к выпускным госэкзаменам. Но не мытьём, так катаньем. Ректорат прибег к доброму старому способу: дисциплина прежде всего. И была вытащена на свет объяснительная записка об опоздании с практики Александра Меня. За ней - резолюция деканата: «Учитывая низкую учебную дисциплину на 5-ом курсе охотоведческого отделения, в которой немалую роль играют студенты, подобные Меню, считаю необходимым поставить вопрос об отчислении его из числа студентов ИСХИ...» И ректор начертал: «Считаю невозможным дальнейшее пребывание т. Меня в числе студентов института...». Так Мень получил не диплом, а только справку том, что прослушал полный курс охотфака Института. И это по сути исключение лишь ускорило его выбор служить Церкви и определило весь его дальнейший путь. В Иркутском сельхозинституте, сохранили память о своём студенте и создали уголок Александра Меня, где представлены его фото той поры, экзаменационные ведомости, учебники, по которым он учился. Его однокашники-охотоведы сохранили дружбу и часто приезжали в Семхоз к отцу Александру, где тот служил. Тут ели печёную картошку, пели песни под гитару, вспоминали Байкал и просторы Сибири, обсуждали дела охотоведческих будней, проблемы подрастающих детей, а потом и внуков.
9 сентября 1990 года. Отец Александр шел из дома по столь любимому им подмосковному лесу совершать литургию. В таком же лесу он маленьким мальчиком сослужил стихарным во время литургии катакомбников. Юноша Алик не раз оказывался у края, быть может, вопрошая Господа. И Всевышний спасал его, посылая то военрука капитана, который накрыл его, спасая от взрыва гранаты, то ректора Сельхозинститута, исключившего его лишь за пропуски занятий. Но в то утро, идя совершать литургию, он оказался наедине со злом. Это был канун Дня Усекновение честной главы честного славного пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. До этого на службе он прямо сказал: "Во вторник у нас будет праздник... смерть...." Ему подсказывают: "Усекновение главы Иоанна Предтечи", - а он: "...да... смерть... Иоанна Крестителя». В эту дату в 2001 году будут взорваны башни-близнецы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, а раньше, в 1995 году, был убит мой близкий друг вице-премьер правительства Абхазии историк-археолог Юрий Воронов.
Я был на отпевании 11 сентября 1990 года в храме Сретения Господня в Новой Деревне. День особый, с символическим звучанием и смыслом.
А тогда, в 1990 году всё пространство вокруг храма было заполнено людьми. Много-много самых разных людей, которых соединил священник Александр. Так отец Александр ушёл в вечность.
После убийства отца Александра, видя беспомощность тех, кто был должен найти убийцу, его друзья-охотоведы сами начали расследование. Говорю так, как мне рассказывал об этом покойный Толик Четвериков. Что-то начало получаться в расследовании, обратились к экстрасенсам. Те, рассматривая фотографии похорон, указали некое лицо: убийц зовет пролитая ими кровь. Но вскоре узнали, что убийца убит…
Удивительная символика. Мой дед священник Павел Флоренский и мой несостоявшийся собеседник священник Александр Мень родились в один день – Кровавое воскресение 9 января (по церковному календарю или 22 января по новому), и прожили каждый 55 лет, завершив жизнь мученическим венцом. Призыв служения Господу оба услышали с небес в возрасте 12 лет. И следовали ему, этому зову, призванию, всю свою земную жизнь. Моему деду не довелось видеть возрождение Церкви на любимой Отчизне, а отец Александр сам содействовал и был свидетелем Торжества Православия. Оба они стали мучениками, мартирами, а в первоначальном значении слова свидетелями. Свидетелями и предтечами возрождения Церкви Христовой в нашей богохранимой Отчизне. Царствие им Небесное. Отец Павел, отец Александр, молите Бога о нас. Амень…
Библиография.
Бибикова В. (Габузова). Александр Мень. Студенческие годы. // Природа и охота. 1993. №5-6. Стр.7-10.
Бычков С.С. Осветительный меч. Жизнь и труды православного свщенника Александра Меня. //М. 2025.
Мень А. О себе…Воспоминания, интервью, беседы.// «Жизнь с Богом». 2007.
Олексенко. А.И. Встреча с каждым животным – это всегда чудо… В.М. Смирин в поисках себя и дела своей жизни.// Изд. Центра охраны дикой природы. 2023. 334 с.
Равкин. Ю. Мы были натуралистами-фанатиками. //Друзья, нам судьба повелела. Биологическому кружку Дарвиновского музея «ВООП» - 50 лет.// М. 2000. С.195 – 200.
Четвериков. А. Александр Мень – натуралист. Воспоминания друга юности. // Русская мысль. Париж. 1975. 4.10. с. 10-11. № 1076.
Шутова Т.А. Олени уходят в горы. // Природа и человек. ХХI век. №4. 2017.
